… Еще, помимо прочего, артист, Какой хочу, такой и знаменитый, - мог бы с полным правом вслед за А. Твардовским сказать о себе Виталий Венгер, заменив одно слово: авторское «поэт» на «артист». О каком «прочем» речь, когда именно единственное это слово и определяет его суть, его талант, его судьбу?
 

Определяет, да. Но не ис­черпывает. Стоит перечитать книги — «Венгершарж» и осо­бенно «Монолог актёра» с его густой, сочной и образной про­зой, чтобы убедиться, как ми­нимум, в двух истинах. Этот человек сделал себя личностью сам и, главное, продолжает де­лать — раз. А два — он владеет противоядием от хулы и похва­лы, не делая из него секрета. Замешано это противоядие на трудолюбии, юморе и... Отто­чие вызвано многосоставностью компонентов. Важно, что и на 77-м году жизни Венгер остаёт­ся Венгером. Если расшифро­вать этот постулат, то и форму­ла противоядия сама собой за­вершится. И без благородства в ней, будьте уверены, не обой­тись. А острый взгляд и острое словцо мастера сцены только оттеняют это дефицитное для нынешнего времени качество. Представляется, что через все эскапады, через бурные выплес­ки темперамента, через преодо­ление себя и своих слабостей, над которыми он лучше других умеет посмеяться и о которых не боится честно сказать, дви­жется ветеран Иркутской драмы к этой вершине человеческого духа, названной Благородством, смолоду и всю жизнь не выпус­кая её из виду. О степени при­ближения много говорит выс­шее отличие театрального олимпа — премия «Золотой маски» в номинации «За честь и досто­инство», которой Виталий Кон­стантинович удостоен в конце этого театрального сезона.
 

А перед его отъездом с род­ным охлопковским театром на летние гастроли состоялось ин­тервью «на вольную тему», как было условлено, и три часа оживлённой, без спешки и по­мех, беседы в гримуборной пром­чались незаметно, оставив ощу­щение не просто неисчерпанно­сти, а неисчерпаемости любого начатого разговора с тем, кого многие до сих пор называют по имени — Виля. В этом обраще­нии нет фамильярности. Разве что переиначенное: мы говорим Венгер — подразумеваем Виля, мы говорим Виля — подразуме­ваем Венгер. И больше ничего не требуется добавлять. В теат­ральном мире есть это имя, и оно говорит само за себя.
 

... Ну, а разговор воспроиз­ведён, естественно, в сильном сокращении, с обещанием про­должить его после приезда из Болгарии.
 

«Сегодня я тебя не уважаю!»
 

— Виталий Константинович, на злобу дня первый вопрос. Вам лучше меня известна масса тра­гедий, случившихся с людьми, от природы наделёнными искрой божьей, но попавшими в алко­гольный плен. Редко кому удаёт­ся вырваться из него, и пример замечательного актёра Виктора Сухорукова, по собственному его признанию, — то самое исклю­чение, которое лишь подтверждает печальное правило. Вы никогда не были приверженцем «су­хого закона»...
 

—  Отнюдь!
 

—   Но счастливо избежали коварной западни. Как это уда­лось?
 

—   Тут два обстоятельства, мне кажется. Первое — востре­бованность. Хотя и это не пана­цея, если вспомнить трагически оборвавшуюся жизнь блестяще­го актёра нашей труппы, фами­лию вы знаете, несмотря на колоссальную востребованность его таланта. И второе: человек делает сам себя, прежде всего. Время подсказывает необходи­мость в чём-то сократиться, про что-то вообще забыть. Ел сало в 30 лет — в 60 про него надо забыть! Что, мне кажется, мно­гих подводит: отсутствие силы воли. А с другой стороны, за 54 года своей работы в театре я насчитал два-три Первомая и два-три 7 ноября, когда я мог провести эти праздники как бе­лый человек. В основном же это либо спектакль утренний для солдат, выезд с каким-то кон­цертом или, что ещё хуже, ве­черний спектакль — весь день себе не принадлежишь.
 

—  За всю жизнь ни разу не вышли на сцену в «подогретом» состоянии?
 

—   Нет, один раз вышел. Вернее, меня вывезли. 2 мая это было, и я дал слабину. Ве­чером играл в «Кремлёвских курантах» отрицательного типа, который в шезлонге сидит, на мне парик, усы, борода. Я не был пьяным — так, слегка от жары взял бутылку пива, оно оказалось тёплым, и «заполи­ровал» им водочку. Сел в шез­лонг, круг пошёл, остановил­ся, и помреж Костя Третьяков, увидев, что я дремлю, провёз меня дальше. Я очнулся в недо­умении:  когда же повезут на сцену? Ах, уже возили?! Изви­ните, я хочу сыграть свой эпи­зод! Меня опять вывезли. Сто­ит Вронская Лидочка, партнёр­ша, задаёт мне вопрос — я не могу ответить, она за меня и отвечает. Так вся сцена прошла, Вронская и свой, и мой текст произнесла.  После чего меня благополучно увезли... Я раз­гримировался, умылся и пошёл домой. Весь хмель отлетел! Больше не было таких случаев. Поводов и в театре, и вне его всегда хватает: премьеры, дни рождения, уходы в мир иной... Если вечером я занят в спектак­ле, а ко мне пристают с сакра­ментальным «Ты меня уважа­ешь?», я сразу говорю: «Сегод­ня я тебя не уважаю!» Чтобы все уговоры оборвать. Потому что жизнь убеждает: нет такого та­ланта, который нельзя было бы пропить. Вместе со здоровьем.
 

Через «не могу»
 

—   Сила воли, вы сказали. Не она ли причиной того чуда, когда в театре не успели отохать насчёт вашей сломанной ноги, а вы уже снова вышли на сцену?
 

—  Я думаю, это тоже ре­зультат жёсткого отношения к себе. Потому что я очень испугался после этого несчастного случая: штыри воткнули, вся­кие там операции — я понял, что долго буду отсутствовать в репертуаре. В тот момент и сам бы ни за что не поверил, что 15 сентября меня прооперируют, а 17 декабря, через три месяца и два дня, я выйду на сцену и потащу телегу в «Поминаль­ной молитве».
 

—  Что за подвиг пришлось для этого совершить?
 

— А никакого, Верочка, подвига. Я человек абсолютно не героический. Дома, слава Богу, не видел никто этих слёз моих, но мне дали упражнения на пять минут, а я делал их четверть часа. Велели сразу пре­кращать упражнения, как забо­лит, а я — через боль. Утром, попав после больницы домой, встал на костылях, вытащил с балкона велоэргометр, достал из шкафа эспандер и начал за­ниматься через «не могу». Я вдруг вспомнил: боже мой, Маресьев на двух протезах сел в самолёт и начал косить немцев. Думаю, что ж я — такое дерьмо, что не смогу в декабре сыграть?! И я сыграл. Пошёл домой сча­стливый.
 

— Сколько на вас смотрю, столько и поражаюсь способно­сти сохранять молодость души, тела и в первую очередь глаз, такие живые глаза у вас, горящий прямо взгляд. Откуда эта внутренняя энергия?
 

—  Это не всегда бывает, но я зачастую не чувствую возрас­та. Энергия откуда? Играть хо­чется! Да, хочется играть. Без разницы, большое или малое, смешное — не смешное. Мне не тесно, но всё равно хочется рам­ки изведанного раздвинуть.
 

Калягин неправильно «ударил»
 

—  Мне кажется, даже в са­мые неподходящие моменты не покидает вас некий чёртик, ко­торого я предпочитаю называть «венгершаржиком». Неужели он сопровождал вас даже на цере­монии вручения «Золотой мас­ки» в Большом театре?
 

— Там было много смешных моментов. Всё шло через юмор!
 

Начиная с самолёта, где я всю дорогу сочинял «рыбу» для от­ветного слова, не зная, что на него даётся лишь 30 секунд. В приглашении написано было: с супругой. Но Эльза моя при­хворнула, дочь Наташа тоже не смогла, и я летал с Гришкой, внуком. Ему 23 года, два вуза за плечами — Мэрилендский уни­верситет, он бакалавр, и здеш­ний, давший ему диплом ме­неджера. Он меня зовёт Виля. Я надел смокинг, как предписано, приехали за 40 минут до начала на «Волге» — за каждым была закреплена машина. Сели в 15 ряд, у прохода, чтобы быстро выйти к подиуму, когда позо­вут. Я заранее промерил шагами это расстояние по ковру, по­смотрел микрофон — устроил себе репетицию. Гриша пылин­ки с меня сдувал.
 

И вот приглашают, слышу, меня и Бориса Покровского, нас двое в этой номинации, но он недомогал, ему 95 лет — вышла его дочь Алла. Калягин говорит обо мне, на большом экране во время его речи меня­лись десятка полтора моих фо­тографий в ролях, а фамилия звучит из уст ведущего с ударе­нием на втором слоге — Венгер, Венгер, Венгер. Хотя мы с Калягиным хорошо знакомы. Я улучил момент, когда вруча­ли награду дочери Покровского._Шепчу:_«Александр Алек­сандрович, вы меня не так уда­рили!» Он в ответ: «Какая раз­ница? Маска-то у тебя в руках!»
 

В микрофон я выразил на­дежду, что эта Золотая маска подарит мне ещё лет 10 твор­ческой жизни, и в таком случае я буду через десятилетие отмечать 65лет работы на сцене. Аплодисменты. Зал встает. У меня состояние грогги совершенно. Я поцеловал руку Алле Покровской и сел рядом с Гришей, а он мне: «Виля, ну ничего себе окрестил тебя КолягИн!». С ходу просклонял! Поднялись с ним после всего на второй этаж, где банкет, на который мы приглашены. К столам не протолкнуться – сплошь шаровики. Ну, кто на «шару», халявщики. Гришка говорит: «Только не оглядывайся сразу, не могу вспомнить, в каком фильме я видел этого актёра, лицо очень знакомое». Я по­смотрел незаметно, а это Вик­тор Геращенко. И говорю: «Гри­ша, он играл только одну роль. — Какую? — Председателя Цен­тробанка»... Поняв, что ловить в такой тусовке нечего, мы уеха­ли в гостиницу, была у нас с собой бутылка «Гжелки», там вдвоём и распили.
 

«Дни поздней осени бранят обыкновенно»
 

—  Вы давно живёте в атмос­фере любви и почитания. Навер­но, привыкли к этой ауре на­столько, что уже не замечаете её, как воздух, которым дыши­те. Народный артист. Лауреат Государственной премии. Почёт­ный гражданин дважды — Ир­кутска и Иркутской области. Наконец, ваши звания и награ­ды увенчала Золотая маска, о которой, по крайней мере, при­менительно к номинации  «За честь и достоинство» даже меч­тать могут только избранные, а их всегда но пальцам перечесть. Суммируя всё, вас можно вели­чать исчерпывающе  коротко: лауреат народной любви.
 

—  Отношение ко мне дей­ствительно замечательное.  Я вижу по глазам, по разговору, по всему. Хотя я этому удивля­юсь иногда про себя, потому что я по характеру человек взрыв­ной — бываю резкий, нервный, завожусь очень быстро как на смех, так и на гнев. Это идёт не от скверности характера, Вероч­ка. Я не люблю обмана, преда­тельства, не люблю, когда обе­щают, а не выполняют. Очень не люблю хамства! Должна быть порядочность. Атмосфера, ко­торая меня окружает, создаёт благотворную почву и для жиз­ни, и для работы. Для работы особенно. Конечно, бывает на­строение поздней осени, когда ветер сильный с ног сбивает, противная слякоть, изморось, лихорадит...  Считают, по на­блюдению французского дра­матурга Марселя Ашара, что успех приходит к тем, кто рано встаёт. Нет, успех приходит к тем, кто встаёт в хорошем на­строении! А как его сохранить, поддержать это хорошее настро­ение? Я стараюсь неблагоприят­ную ситуацию перевести на юмор, смягчить шуткой. Один академик как-то сказал, что даже на шекспировского «Лира» надо приходить с хорошим настрое­нием.
 

А мы этот спектакль, «Король Лир», выпускали летом, в 30-ти градусную жару. Репетировали с 10 утра до 10 вечера, один час перерыва, за который успевали приготовить себе только «Доширак», и эта лапша уже из ушей лезла, потому что буфета не было, ели только ее целый месяц. Но настроение все равно было хорошим: я востребован, мне доверена роль, о которой я и помыслить не смел! Я был буквально ошарашен, когда Геннадий Шапошников мне ее предложил. Когда не играешь – плохое здоровье, а когда много играешь – прекрасное здоровье, отличное настроение, просто вообще спортсмен! Хотя состояние малярийное, когда такие роли достаются. В последней картине получаю от режиссёра задание на репетиции: сесть на мешок пря­мо перед зрителями. Я говорю: «Так близко?!» А Шапошников мне: «Единственная будет просьба — ни пальцем шевель­нуть, ни моргнуть глазом, по-мужски, на чистом сливочном масле: сдержанно, но со слезой мужской». И у меня потом, после репетиции с этим режис­сёром, разговоров с ним, ни одного спектакля не было, где бы я играл этот эпизод насухую. Тот ещё урок для меня был!
 

Пофигизм и сцена — две вещи несовместные.
 

—  Виталий Константинович, какой житейской мудростью де­литесь вы со своими студентами в театральном училище? Вы для них мэтр...
 

— С кепкой. В прыжке. (За­разительный смех). Я уже не один курс выпустил. Я им всё раскры­ваю, что в театре хорошо и что плохо: не попадайтесь на удочку людям, которые тянутся к стоп­ке, — ищите положительное, его очень много, но оно менее бросается в глаза, чем негатив­ное. Говорю про обязательность. Примеры какие? Из области актёрской профессии. В июне уже 7 лет, как мы играем «Поминалку» — «Поминальную молитву». Как я пришёл 2 июня 1997 года на премьеру в 4 часа дня   — посмотреть, хватит ли мне на подготовку двух часов, так все эти годы я ни разу не приходил позже ни на 15, ни на 20 минут.  Наоборот, прихожу без десяти минут четыре и начи­наю готовиться.  Почему так много времени требуется? По­тому что я бороду клею по мос­фильмовской технологии, ряд за рядом, и никто никогда не отличит от своих волос. А тем временем и вдохновение поти­хоньку за этим занятием про­буждается, и я не пустой внутри выхожу к партнёрам, я уже в образе. Как на премьере — так всегда! Этот закон я смолоду усвоил. Когда со стороны вижу необязательность, мол, завтра конец гастролям, уедем и поми­най, с какой ты был причёской, очень гневаюсь.
 

—  С маленьких уступок сво­ей лени начинается профессио­нальное равнодушие, которое даже при наличии таланта при­ведёт к...
 

—  Верочка, это приводит к пофигизму. Когда-то в ТЮЗе я смотрел спектакль про войну, ребята в касках вышли, а из-под касок. — волосы длинные. Я в антракте сказал им, как это называется. И студентам внушаю: для артиста первое дело, чтобы ухо было чистое, чтобы слышать по-настоящему и видеть тоже, не путать на сцене улыбку с оскалом, а гнев со злостью – это качественно иные проявления темперамента. Хотя иногда лучше бы чего-то не видеть, особенно на малой сцене. На премьере «Соло для часов с боем» я вдруг забыл текст. Думаете, почему? Глянул – кругом одни коленки зрительские, да такие аппетитные! Я воспринял это как Венгер, конечно, забыв о том. Что в этот момент я Франтишек по спектаклю…