Всё начинается с фигур в кроваво-красном. Их пять, как пальцев на руке, сжимающей топор: Наполеон, римский легионер, иезуит, фашистский офицер и та самая старуха-процентщица. Это не просто персонажи, это Соглядатаи, они толкуют Раскольникову его же мысль, доводят её до предела, они и есть идея. Режиссёр тонко уловил мысль Достоевского о материальности идей: он превращает их в хор, в совесть наизнанку. И эти голоса звучат не извне, а вырастают из тени самого героя, гипертрофированной, расплющенной на стене (гениальная игра со светотенью).

При анализе образов Соглядатаев мне невольно вспомнилась рецензия театрального критика Ольги Егошиной «По закоулкам театра и души» на спектакль-квест по роману «Преступление и наказание» драмтеатра им. Н.А. Бестужева в Улан-Удэ. Там она называет зрителей «соглядатаями за чужою страстью-душою». Режиссёр Алексей Доронин, создавший сценическую версию романа в Иркутском академическом драматическом театре им. Н.П. Охлопкова, увидел суть, корень, основополагающую мысль Достоевского о силе идеи, её всепоглощающей власти над человеком и человечеством в целом. Именно поэтому постановщик, он же автор инсценировки, вводит в список действующих лиц дополнительных героев, не пассивных наблюдателей, а «двигателей» истории.

Художник по свету Светлана Насонова работает как психиатр. Жёлтый ‒ цвет каморки, похожей на гроб, цвет изнуряющей ипохондрии, болезненности. Голубой и фиолетовый ‒ бред, предсмертное марево. Но ведущий цвет ‒ красный. Он заливает пространство в момент убийства, он отражается на лицах, он в одеждах Соглядатаев. Это цвет крови, цвет заражающей, разрушающей идеи. И когда красный гаснет в финале ‒ на смену приходит естественный свет, свет от образов святых, дающий намёк на возможное раскаяние, которое до сих пор не посетило Раскольникова.

Интересно, как разные сцены из романа встречаются и перекликаются на сцене, дополняя друг друга, превращаясь в пластическую симфонию, в полифонию. Раскольников сидит на кровати, сжавшись. На заднем плане, на лестнице стоит его мать и произносит текст своего письма. Когда речь заходит о Дуне, на балконе возникает сестра, а затем и Лужин. И в тот же миг, из другого угла, появляется пьяный Мармеладов, начинающий исповедь о своей жизни.

Свет переключается с матери на Мармеладова, как бы давая нам «крупные планы» одной и другого, персонажи буквально ведут диалог: фразы одного продолжаю реплики второго. А Раскольников впитывает единственную мысль, которую эта полифония страдания может породить: он ненавидит этот мир. Режиссёр гениально показывает, как рождается чудовищная арифметика и как она получает импульс к дальнейшему развитию.

Важно, что теорию «двух разрядов», на которые делятся люди, излагает именно иезуит (один из Соглядатаев). Идею «цель оправдывает средства» иезуит Лойола сделал краеугольным камнем, девизом своего ордена. Алексей Доронин таким образом освобождает Раскольникова от авторства теории, показывая, что идея существовала задолго и упала на него словно камень, из-под которого выбраться практически невозможно. Это, своего рода, вирус, который находит благодатную почву.

Лейтмотив спектакля ‒ лошадь из сна маленького Роди. Она появляется во многих сценах с Соглядатаями как образ жертвы, образ «униженных и оскорблённых». В финале, в массовой сцене, напоминающей бредовый сон о трихинах, Наполеон с топором ходит вокруг лошади, а затем разрубает её пополам. Это момент истины: идея убивает не старуху ‒ она убивает детский плач, сострадание, любовь, Бога внутри, бессмертие, она убивает всё человеческое. На сцене дым, мельтешащие тени, люди, которые не могут договориться, – это тот самый хаос из эпилога, о котором писал Достоевский.

Режиссёр неслучайно вводит лошадь как физический объект. Она – последний аргумент против арифметики, реальный противовес «математическим» химерам. Ницше, создатель теории сверхчеловека, сошёл с ума, обняв забитую лошадь. Алексей Доронин как бы предлагает свою версию: пока ты можешь плакать над лошадью ‒ ты человек, перестал ‒ стал соглядатаем.

Екатерина Финк, играющая старуху, одну из Соглядатаев, заслуживает отдельных строк. Её Алена Ивановна говорит молодым, странным голосом, актриса намеренно отказалась от «старушечьего» тембра. Это делает зло не возрастным, а метафизическим: оно может быть в любом теле. А сцена, где старуха катается на маленькой деревянной лошади на колесиках, превращает ужас в гротеск, близкий к балагану.

Николай Стрельченко (Раскольников) идёт от романа: несмотря на современную одежду, его герой не «осовременен», он – плоть от плоти богоборец Достоевского, мученик экзистенциального тупика. Одержимый красноречивой казуистикой, он совершает роковую ошибку, а в финале несколько раз повторяет: «Я убийца». Именно на этой реплике вступает песня Цоя «Тем, кто ложится спать, спокойного сна». Эффект разрыва: покой убийце не положен (по крайней мере, до раскаяния).

Соня Анны Берловой сдержанная, замкнутая, плачет, читая Евангелие, жалеет и мать, и отца, и детей, и самого Раскольникова. Но в её голосе нет надрыва, есть усталая твёрдость, и это важнее криков. Сцена, где Соня сидит на полу одна, а Соглядатаи и Раскольников танцуют, отходя в темноту, ‒ ключевая для понимания режиссёрского замысла. Что значит этот танец власти и одиночества именно в поединке со смирением и любовью Сони?

Самый проникновенный монолог в спектакле достается Порфирию Петровичу. Он почти умоляет любить, верить в Бога, творить добро и не отталкивать добродетельных людей. Актёр Алексей Орлов (I) произносит эти слова почти с отеческой болью. Порфирий у Доронина ‒ не охотник за преступником, а тот, кто пытается удержать Раскольникова над пропастью. И когда он говорит об идее как об отрицании Бога, он формулирует главный тезис спектакля: любая теория, оправдывающая насилие «ради высшего блага», ведёт не в рай, а к поеданию себе подобных.

В последней сцене, после убийства лошади, после дыма и эха, Раскольников и Соня обнимаются. А с колосников начинают медленно спускаться иконы: лики святых, Богородица, Христос. Это не апофеоз, не хэппи-энд. Это обещание, воскресение ещё впереди, и семь лет каторги не отменены.

Спектакль Алексея Доронина не балует зрителя. Он ставит под лобный свет саму идею «цель оправдывает средства» и заставляет её танцевать, соблазнять, кружить голову, как в том странном хороводе Соглядатаев вокруг Раскольникова. И когда в финале красный гаснет, остается вопрос: а вы уверены, что ваш внутренний Соглядатай далеко?

«Преступление и наказание» на сцене Иркутского академического драмтеатра ‒ одна из самых серьёзных работ за последние годы. Не только потому, что она сложна по постановке, а потому, что она «обнажает» гениальные вопросы, поставленные Достоевским, показывает их через призму современного мира и отвечает на них, ссылаясь на то, что мы, зрители, знаем об исторических событиях, произошедших после смерти великого писателя. Выбранное для постановки музыкальное сопровождение – русский рок, композиции «Пикника», «Агаты Кристи», «Сплина», «Кино» – напоминает атмосферу бандитского Петербурга, воров в законе, которые тоже следовали своей идее и могли переступить через «человеческое». В очередной раз Доронин демонстрирует актуальность романа. 

В конце возникает логичный вопрос: можно ли совершить зло, продиктованное добром, и остаться человеком? Ответ режиссёра однозначен: нельзя. Но путь обратно возможен. И это единственный путь, способный увести нас от пропасти, над которой зависла вся планета, омытая «праведно пролитой» кровью без счета.

Александра Афанасьева, студентка Педагогического института Иркутского государственного университета